По месту службы [сборник 1970, худ. Л. Гритчин] - Борис Михайлович Зубавин

— Я ему все как есть, — усмирившись, сказал Лабушкин. — Поедешь? Сейчас письмецо напишу. Дай-ка. — И он взял у Береговского карандаш и бумагу.

Мальчишка держал в руке адреса и, улыбаясь, говорил всем: «Ладно».

Только один и ничего не мог предложить мальчишке. Мне самому некуда было ехать. Но мне хотелось тоже что-нибудь сделать для него, и я пошел к грузившимся машинам.

Переговорив с офицерами, руководившими посадкой, я устроил мальчишку вместе с его велосипедом.

Он бережно спрятал адреса за пазуху и улыбался нам, сидя в кузове автомобиля, придерживая рукой свой велосипед. Мы стояли около машины, пока он не уехал. А когда машина тронулась, Койнов сказал:

— Смотри, чтоб без баловства, — и у него это вышло так, словно он напутствовал сына.

Машина уходила все дальше и дальше. Береговский вдруг побежал за ней, но остановился и закричал:

— Куда же ты поехал?

Но мальчишка не понял и лишь долго махал нам рукой.

— На Дон подался, — сказал Лабушкин.

— Штаны с лампасами носить, — огрызнулся Береговский. — Умнее ты ничего не придумал, Ваня!

— Все равно, — примиряюще сказал Лабушкин, — везде хорошо, но на Дону ему, пожалуй, лучше.

— Ну, это положим, — возразил Береговский.

А Койнов молчал, как всегда. Он, кажется, был уверен, что мальчишка поехал в Сибирь.

Береговский и Лабушкин продолжали спорить. Я шел рядом с ними. Яркое солнце блестело на булыжной мостовой, в лужах, на широких плитах тротуара чужого города.

Праздник

В этот день отменили загрузку транспортов. На тяжелых лесовозах подняли разноцветные флаги. Рыбацкие шхуны и байды, застигнутые в море вестью о празднике, ставили все паруса и под крепким ветром, зарываясь носом в зеленую волну, спешили в порт.

У причалов небритые штурманы и старшины до хрипоты ругали неповоротливых приемщиков рыбы, яростно грозясь красными от соленой воды, обрызганными рыбьей чешуей кулачищами. А наругавшись и не подвинув дело ни на вершок, тоскливо глядели на берег, бродили по палубам, скользя резиновыми сапогами по рыбе. Палубы были завалены свежей таранью, скумбрией и осетрами.

Над городом — синее небо, яркое солнце. Теплый ветер идет с моря, полоща флаги. Деревянные тротуары прогибаются под ногами гуляющей на главной улице толпы. Зенитчики у торговой пристани опустили стволы своих пушек, злых и длинномордых, и надели на них чехлы. Во всех репродукторах звучит веселая музыка, и рыжие ирландцы с лесовозов, портовые грузчики и военные моряки пляшут на площадях с нарядными женщинами.

А Агриппина Семеновна сидит у себя дома, в глубине комнаты, на старом, изъеденном молью диванчике. Диванчик этот, когда на него садятся, издает тихий, долгий звон своими покривившимися пружинами.

Прикрыв ладонью глаза, Агриппина Семеновна мучительно думает о том, что с ней произошло. В комнате тихо. Праздничный шум доходит только до ее окна, до белой занавески и, задерживаясь там, лишь сонным, бессвязным бормотанием проникает в комнату. Только отдельные выкрики проходящих близко к окнам людей влетают в комнату и тут же замирают в ее тишине. Неподвижно сидящая в комнате женщина кажется задремавшей.

Она впервые поняла свое непоправимое горе именно сегодня, когда люди узнали о том, что войны больше нет. Агриппина Семеновна ни разу не думала об этом так, как сегодня. Даже в тот день, когда принесли из военкомата извещение о гибели сына, невестка плакала больше, чем она.

Невестка еще продолжает звать Агриппину Семеновну мамашей, как будто Сережа жив. Но Агриппина Семеновна уже поняла, что это только по привычке. Она поняла теперь: невестка — не дочь. Не будет она век свой жить так, найдет нового мужа и расстанется со старухой, просто, как соседка. Вот она нарядилась и ушла. С кем она теперь, к кому ушла?

В дни войны, слушая радио, Агриппина Семеновна знала, что идет наступление и где-то со всеми вместе шагает в наступление Сережа. Но потом принесли из военкомата извещение, простой листок бумаги со страшными словами о том, что Сережи больше нет, что он похоронен где-то далеко — туда не доехать, никогда не найти его, — и она совсем перестала понимать, что там говорят по радио: войска генерала… войска генерала… соединения генерала. Лишь в конце, когда говорили: «Вечная слава героям, павшим за свободу и независимость нашей Родины», она думала, что весь мир видит, как стоит у репродуктора старая мать Сережи, павшего за свободу и независимость. На глаза ее набегали слезы, и она шептала, думая уже не о Сереже, а о войне, просто и несложно думая вместе со всеми матерями: «Господи! Хотя бы скорей они их, дети дорогие наши… Товарищ дорогой наш Сталин, хоть бы ты-то скорей их…»

Сперва она ждала конца войны и возвращения сына, а потом принесли этот серенький листочек из военкомата. Агриппина Семеновна растерялась и несколько дней не находила себе места. Все вдруг изменилось вокруг нее. Однако она видела — в очереди за хлебом, на рынке, в трамвае — все по-прежнему ждут конца войны, и, скрывая свое горе, стала ждать конца войны вместе со всеми. Но вот война кончилась, и вместе с радостью, что больше не будет войны, Агриппина Семеновна впервые в этот день почувствовала гибель сына, впервые поняла, что это для нее значит.

Когда была война, Агриппина Семеновна не думала о себе, некогда было. Только сегодня подумала…

Подумала о сыне и о себе. Агриппина Семеновна поставила на стол портрет Сережи, села напротив и долго глядела на него. Старые пружины дивана, когда она садилась, тихо прозвенели.

Вот кончилась война. Она так ждала этого… Невестка ушла гулять… Дело молодое, пусть. Она сама велела невестке нарядиться. «Куда она ушла? Слышишь, Сережа, ушла твоя дорогая жена. Тебя нет, дело ее молодое, вот она и нарядилась. Я ее сама послала, пусть. Хорошая женщина, что говорить. А найдет себе нового мужа, забудет про нас, забудет. Не нужны мы ей станем. И осталась вот я одна, как есть одна… Был бы ты — и я бы была ей родная, а как нет тебя, так что ж… Это я виновата, Сережа, прости меня, милый мальчик. Во всем виновата я одна. Во всем. Это я на войну тебя послала. „Иди, — сказала, — Сережа, иди воюй, — сказала, — только уж в плен не попадайся, замучают они тебя, звезду на груди вырежут“. Я помню, что тебе тогда сказала, а ты и пошел. Мешочек на спину накинул и пошел, пошел себе. Да вот и не вернулся. Она вздохнула.